Главная
МЕНЮ САЙТА
КАТЕГОРИИ РАЗДЕЛА
ГЛАВНАЯ [1]
НЛО [292]
КОНТАКТЕРЫ [0]
КРУГИ НА ПОЛЯХ [0]
АНОМАЛЬНЫЕ ЗОНЫ [259]
КРИПТОЗООЛОГИЯ [276]
ЖЕРТВОПРИНОШ. [0]
ПРИВИДЕНИЯ [283]
АСТРОЛОГИЯ [0]
МАСОНСТВО [0]
СПИРИТИЗМ [0]
ЯЗЫЧЕСТВО [0]
САТАНИЗМ [0]
КЛЕРИКАЛИЗМ [0]
ГОМОСЕКСУАЛИЗМ [0]
ПРОСТИТУЦИЯ [0]
НАРКОМАНИЯ [0]
ПЕДОФИЛИЯ [0]
ПРЕСТУПНОСТЬ [0]
НАЦИОНАЛИЗМ [0]
КОРРУПЦИЯ [0]
ФАШИЗМ [0]
РАБСТВО [0]
БОЛЕЗНИ [0]
БЕДНОСТЬ [0]
НЕРАВЕНСТВО [0]
НЕГРАМОТНОСТЬ [0]
БИБЛИЯ
ПОИСК ПО САЙТУ
СТРАНИЦА В СОЦСЕТИ
ПЕРЕВОДЧИК
ГРУППА СТАТИСТИКИ
ДРУЗЬЯ САЙТА
  • Вперёд в Прошлое
  • Последний Зов

  • СТАТИСТИКА

    Главная » Статьи » СТАТИСТИКА ОККУЛЬТИЗМА » ПРИВИДЕНИЯ

    Духи, демоны и привидения в Российской Федерации. 6

    Привидения в литературе второй половины XIX века

    За полстолетия русская мистическая литература не только нагнала английскую, но и в чем-то (Гоголь) ее превзошла. В дальнейшем их пути расходятся. Англичане изживают викторианский сентиментализм, вспоминают о римских, кельтских и норманнских ужасах. Наши же писатели сосредотачиваются на изобличении общественных язв и мечтах о будущем. Стремясь на словах и на деле облагодетельствовать народные низы, они, когда с горечью, а когда и с упреком, отзываются о бытующих там верованиях и обычаях.

    Поэты все еще вспоминают о призрачных гостьях, о «воздушных жителях со страстной женскою душой» (Ф.И. Тютчев, «День вечереет, ночь близка», 1851), чьи черты постепенно утрачивают благодушие. «Бледная, желтая, печальная» женщина и одновременно «внутренний демон» приходит к А.А. Григорьеву («Призрак», 1845). Призрак этот поднят из праха «могущественной волей чуждой силы» в полном согласии с гипотезой игумена Марка. У других привидений бледные губы «окрашивает ярко кровь» (Л.А. Мей, «Греза», 1860), а дыхание сбивается от «страстного порыва» (Я.П. Полонский, «Мечтатель», 1890).

    Авторы, обращавшиеся в начале творческого пути к фольклорным источникам, – Н.А. Некрасов («Водяной», «Пир ведьмы», 1839) или А.К. Толстой, создавший ряд произведений о вампирах, – затем полностью отходят от них.

    Справедливости ради надо заметить, что молодой Толстой, кроме «Семьи вурдалака» (1838), ничего приличного не создал. Его сумбурный и сложный для восприятия «Упырь» (1841) в ту пору, когда писал Гоголь, выглядит анахронизмом с набившими оскомину стереотипами: живой портрет, костяная рука, печальные стоны, покинутая женихом невеста и т.д. Призрак мило беседует с героем, предлагает ему обручиться и делится впечатлениями о посмертном житии: «Мне немного времени остается с вами говорить, я скоро должна возвратиться туда, откуда пришла, а там так жарко!» Толстой серьезен, но кажется, что он иронизирует – настолько режет слух эта адская «жара». Эпизод с привидением из «Упыря» сравнивают с рассказом Скотта «Комната с гобеленами» (1821), но тамошняя старуха действительно пришла из ада, и потому она не ведет светских бесед со своей жертвой.

    Ряд мистических опытов принадлежит перу И.С. Тургенева, но страшных среди них немного. Нельзя не восхититься деревенскими кошмарами «Бежина луга» (1851), особенно барашком на могиле утопленника. Зеленый старичок и черный человек из «Рассказа отца Алексея» (1877) чем-то напоминают демонов РЛ. Стивенсона.

    Тургенев умел великолепно передать атмосферу надвигающегося ужаса. В рассказе «Стучит!» (1844-1874) призраков нет, но и без них мурашки бегут по коже от описания пустующей ночной дороги и неотвратимо приближающегося стука телеги с «недобрыми людьми». А каков пейзаж! «Неприятное чувство шевельнулось во мне… Пока я спал, тонкий туман набежал – не на землю, на небо; он стоял высоко, месяц в нем повис беловатым пятном, как бы в дыме. Все потускнело и смешалось, хотя книзу было виднее. Кругом – плоские, унылые места: поля, все поля, кое-где кустики, овраги – и опять поля, и больше все пар, с редкой сорной травою. Пусто… мертво!» Вот она – обстановка, в которой могли бы родиться на свет исконно русские привидения.

    Одно из них в обличье бешеного пса нападает на героя рассказа «Собака» (1866). Появление чудовища описано бесподобно и, пожалуй, не имеет аналогов в отечественной прозе: «Ворота сарая открыты настежь; верст на пять в поле видно: и явственно и нет, как оно всегда бывает в лунную ночь… И вдруг мне показалось, как будто кто-то мотанул ось – далеко, далеко… так, словно что померещилось. Прошло несколько времени: опять тень проскочила – уже немножко ближе; потом опять, еще поближе. Что, думаю, это такое? заяц, что ли? Нет, думаю, эта будет покрупнее зайца – да и побежка не та. 

    Гляжу: опять тень показалась, и движется она уже по выгону (а выгон-то от луны белесоватый) этаким крупным пятном; понятное дело: зверь, лисица или волк. Сердце во мне екнуло… а чего, кажись, я испугался? Мало ли всякого зверя ночью по полю бегает? Но любопытство-то еще пуще страха; приподнялся я, глаза вытаращил, а сам вдруг похолодел весь, так-таки застыл, точно меня в лед по уши зарыли, а отчего? Господь ведает! И вижу я: тень все растет, растет, значит, прямо на сарай катит… И вот уж мне понятно становится, что это – точно зверь, большой, головастый… Мчится он вихрем, пулей. .. Батюшки! что это? Он разом остановился, словно почуял что… Да это… это сегодняшняя бешеная собака! Она… она! Господи! А я-то пошевельнуться не могу, крикнуть не могу… Она подскочила к воротам, сверкнула глазами, взвыла – и по сену прямо на меня!»

    К сожалению, «Собака» не была оценена по достоинству критиками, в отличие от тургеневских фантазий об инфернальных дамочках. В повести с многообещающим названием «Призраки» (1864) к томящемуся от бессонницы герою является белая женщина по имени Эллис и зовет его полетать по миру. Среди прочего они наблюдают с небес дорогие авторскому сердцу места (Париж, Шварцвальд и др.), а также картины прошлого и будущего – Юлия Цезаря, Стеньку Разина и «что-то тяжелое, мрачное, изжелта-черное, пестрое, как брюхо ящерицы». Это смерть, а не галерея абстракционистов .

    Воздушные дамы к 1860-м годам порядком устарели, поэтому Тургенев собирался по примеру поэтов наделить Эллис демоническими чертами и даже намекнуть на ее склонность к кровопусканию. Однако его отговорил Достоевский, в ту пору мучительно изживавший в себе Макара Девушкина. Не пройдет и десяти лет, как друг и советчик Тургенева зло посмеется над «Призраками» в романе «Бесы».

    Героине тургеневской повести «Фауст» (1855) мерещится ее покойная мать, строго блюдущая моральный облик дочери. Как и положено близким родственникам, в одном из видений она идет навстречу дочке с распростертыми объятиями. Наконец, в повести «Клара Милич» (1883) Тургеневу удалось придать умершей женщине роковой вид: черное платье и – о, ужас! – строгое унылое лицо. Однако героя эти перемены не устрашают – текст наполнен его стенаниями: «Явись, Клара!»

    Об угасании интереса к привидениям в эпоху либеральных реформ свидетельствует почти полное отсутствие жанровых пародий. Можно вспомнить разве что рассказ «Белый орел» (1880) Н.С. Лескова (у него есть и другие, менее впечатляющие пародии), а также парочку юморесок раннего А.П. Чехова. Призрак чиновника Ивана Петровича по прозвищу Белый Орел является рассказчику только потому, что тот его «сглазил» при жизни фразой: «Нетерпеливо жду вас видеть в разных видах». Когда герой готовится к получению одноименного ордена, призрак толкает его ночью в бок и сует под нос шиш, чем сильно конфузит: «При жизни он был гораздо деликатнее…» Покидая мир живых, Иван Петрович распевает пошлый французский мотивчик, а рассказчик недоумевает: «А вот почему у них в мире духов все так спутано и смешано, что жизнь человеческая… отомщевается пустым пуганьем да орденом, а прилет из высших сфер сопровождается глупейшим пением… этого я не понимаю».

    В чеховском рассказе «Страшная ночь» (1884) другой Иван Петрович по фамилии Панихидин возвращается со спиритического сеанса в свое жилище «в Москве, у Успения-на-Могильцах, в доме чиновника Трупова, стало быть, в одной из самых глухих местностей Арбата». В его квартире и в квартирах его друзей Упокоева (дом купца Черепова в Мертвом переулке) и Погостова (дом статского советника Кладбищенского) стоят пустые гробы, которые, как выясняется в разгар переполоха, прислал на хранение их товарищ Иван Челюстин. Тестя Челюстина, гробовых дел мастера, должны вот-вот описать.

    Молодой Чехов обожал говорящие фамилии и прозвища, явно переизбыточествующие в этом рассказе. Но топонимы им не выдуманы – старая Москва славилась курьезными названиями смутного происхождения (мы еще будем о них говорить). Уцелевшая доселе Успенский храм, равно как и Мертвый переулок, переименованный в советское время, обязаны своими именами то ли близлежащему кладбищу, то ли холмистой местности в районе Арбата и Пречистенки – так называемым «могильцам».

    Подвыпивший герой «Ночи на кладбище» (1886) в темноте принимает за могильную плиту выставленные у монументной лавки памятники и кресты, а за мертвеца – бродячего пса, воющего у его ног. Чехов пародирует не рассказы о привидениях, а назидательные объяснения вроде тех, что нам встретились в «Библиотеке для чтения» и у Даля.

    Любопытную закономерность можно уловить в романах Ф.М. Достоевского. В «Преступлении и наказании» (1866) выведен герой не менее странный, чем пушкинский Германн и гоголевские помещики. Я говорю о Свидригайлове, который тоже погружен в собственный мир и хладнокровно общается с привидениями. Он и сам является как привидение. Раскольников видит тяжелый сон с хохочущей старухой, плавно перетекающий в реальность. Связующее их звено – бьющаяся о стекло муха. Но в еще большей степени стирает грань между сном и явью возникший в комнате незнакомец.

    «Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается!» – неожиданно для самого себя говорит Раскольников, подразумевая свидания Свидригайлова с призраками, а тот огорошивает собеседника вопросом, верит ли тот сам в привидения. «Нет, ни за что не поверю!» – со злобой кричит Раскольников. Он чувствует свое сродство с миром Свидригайлова, а злится оттого, что мир этот его пугает.

    Так называемые «обыкновенные привидения», являющиеся при свете тусклого дня где-нибудь в меблированных комнатах, после скверного обеда из кухмистерской или «на станции Малой Вишере», по верному замечанию Мережковского, гораздо страшнее и таинственнее призраков готических романов, звенящих доспехами при ударах грома и землетрясении, в отсветах адского пламени. А знаете, отчего страшны Марфа Петровна и Филька? Они приходят не ради прекрасных чувств или коварных планов, и Свидригайлов зря пытается убедить себя, что они хотят отомстить. Месть тут ни при чем. Чудовищно само место, где живут привидения, – закоптелая деревенская баня с пауками.

    Из этой бани вползает в комнату к чахоточному Ипполиту в романе «Идиот» (1869) гадкое насекомое, «коричневое и скорлупчатое». И точно так же, как Раскольников Свидригайлова, Ипполит видит Рогожина – то ли живого человека, то ли мертвеца. Суицидальная мания, порождаемая встречами с привидениями, – закономерный итог краха разделяющей миры перегородки. Самоубийство – констатация уже свершившегося факта. Почти в то же время в Англии кончает с собой герой повести Ае Фаню, преследуемый мерзкой обезьяной.

    Ле Фаню устами доктора Хесселиуса пытался сформулировать физиологическую причину таких видений. Вот и героям Достоевского здравомыслящие критики приписали склонность к галлюцинациям. Сам Свидригайлов не исключал возможности своей болезни, но не считал ее аргументом против реальности привидений. Л.И. Шестов так изложил эту мысль Свидригайлова: «Может быть, условием постижения известного рода реальностей является болезнь: здоровому недоступно то, что доступно больному». 

    Один весьма образованный критик попенял Достоевскому: «Счастливый народ беллетристы! Когда нашему брату, ученому человеку, приходит в голову дикая мысль, мы не можем сделать из нее никакого употребления. Нельзя даже признаться, что она побывала у тебя в голове! Беллетрист же – дело иное: ему всякая дичь годится». Наверное, после этого критик устало вздохнул и подобно Великому инквизитору задумался о тяжкой доле тех, кто несет людям свет знаний. Порадуемся же тому, что у нас есть «беллетристы»!

    Рассказ «Бобок» (1873) варьирует старую платоновскую идею о плотских душах. Его можно было бы счесть пародией, если бы не морализаторский настрой Достоевского. Выслушав на кладбище подземный спор трупов, пьяный литератор узнает о своеобразном чистилище призрачного мира. Оказывается, умершие обретают подобие сознания, обоняния, речи после того, как тела их «вылеживаются». Для чего же им дана такая «отсрочка»? Чтобы они в последний раз задумались о прожитой жизни. Опять призракам приписывается земная мораль! Жаль, что насекомое Ипполита не умело разговаривать. Возможно, оно пробормотало бы что-нибудь в свое оправдание.

    В семье Л.Н. Толстого часто велись разговоры «о мертвых, об умирании; о предчувствиях, снах…» (дневник С.А. Толстой). Сам граф без колебаний связывал привидения с «болезненным душевным состоянием». Никто из русских гениев не испытывал такого страха перед смертью, как Толстой, никто в таких количествах и с такими подробностями не рисовал смерть и то, что ей предшествует, начиная с пронзительного крика увидевшей труп девочки, вогнавшего в дрожь маленького Колю («Детство», 1852), и кончая душевными муками купца Брехунова, испытывающего двойной страх – страх перед самим чувством страха («Хозяин и работник», 1895).

    Однако призраки в этих «неживых» картинах не участвуют. Ведь в общепринятом смысле «ходячий» мертвец – это бывшая личность, а личности нет места в толстовской концепции мира бессмертных. Размышления о привидениях Шопенгауэра, одного из учителей Толстого, не затронули его ученика. «Привидений я не боюсь, – откровенничает герой «Записок сумасшедшего» (1884). – Да, привидений… лучше бы бояться привидений, чем того, чего я боюсь…». Ему невдомек, что ужас могли вселить в его сердце те самые существа, которыми он так беспечно пренебрегает.

    Однажды в разговоре с Буниным Чехов покритиковал Толстого: «Живые не должны думать о мертвых, о смертях». Сам критик следовал этому завету, о чем стоит пожалеть, ведь он, как никто другой, умел сгущать краски в передаче человеческого страха перед окружающей природой. Рассказ «Волк» (1886) развивает тему тургеневской «Собаки», но только без мистики, а современный ему рассказ «Страхи» – вообще один из самых жутких в русской литературе.

    Автор рассказывает три случая из своей жизни, когда ему было по-настоящему страшно. В первый раз страх посетил его при взгляде на спящее село: «Его избы, храм с колокольней и деревья вырисовывались из серых сумерек, и на гладкой поверхности реки темнели их отражения… С первого же взгляда меня заняло одно странное обстоятельство: в самом верхнем ярусе колокольни, в крошечном окне, между куполом и колоколами, мерцал огонек. Этот огонь, похожий на свет потухающей лампадки, то замирал на мгновение, то ярко вспыхивал». Внезапный страх охватил не только рассказчика, но и бывшего с ним мальчика.

    Во втором случае автора испугал нагоняющий его в темноте рокот, который издавал несущийся по рельсам вагон. Трепетное ожидание появления вагона из-за темнеющей вдали рощи заставляет вспомнить тургеневскую ночную телегу с убийцами. В третий раз автор трусливо убегает в лесу от неизвестной собаки. В случае с вагоном он сразу отбрасывает мысль о «ведьмах и чертях», собака же упорно связывается в его сознании с бульдогом Фауста. Для чеховского интеллигента творение Гете реальнее народных суеверий.

    Вагон оторвался от товарняка и покатился под уклон, собака принадлежала приятелю рассказчика. Объяснения ликвидируют страх – «все непонятное таинственно и потому страшно». Но в случае с огоньком объяснение не находится. Человек, пробравшийся в верхний заколоченный ярус колокольни; отражение внешнего света – эти версии были отброшены, и огонек остался загадкой. В первоначальном варианте рассказа автор задавался вопросом: «Кому пришла бы охота сидеть в вечернюю пору под куполом..?» Интересно, слышал ли Чехов «суеверные» легенды о колокольном мане?

    Да, он умел нагнать страху! Чего стоят хотя бы таинственные пейзажи из повести «Степь» (1888): «А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем – это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, Бог их знает». Действительно, кто их слушает? Может, те внушающие подозрение фигуры, что стоят на холмах, прячутся на курганах, выглядывают из бурьяна? 

    Или тот, кто среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, издает удивленный крик «а-а!»? Или туманные, причудливые образы, громоздящиеся друг на друга в непонятной дали? А вдруг это убитый разбойниками купец, гуляющий по степи? «Зачем ему гулять? – успокаивает обозчиков Пантелей. – Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы… венец приняли». Степные чудища, как и весь мир призраков, вряд ли имеют отношение к людским страданиям.

    Позднее Чехов сосредоточился на этих страданиях и уже не обращался к пугающим образам. Знаменитый призрак, несущийся в черном столбе через поле, из рассказа «Черный монах» (1893) привиделся Чехову во сне, как о том вспоминал его брат Михаил («Вокруг Чехова»). На первый взгляд он ужасен – автор использует те же психологические приемы, что и Тургенев в «Кларе Милич» (бледное худое лицо, лукавая улыбка), – но ужас развеивается после близкого знакомства с монахом. Привидение любезно объясняет свой визит писателю Коврину: «Я существую в твоем воображении, а воображение твое есть часть природы, значит, я существую и в природе», а затем вступает в нескончаемый диалог о судьбе гения.

    Вот чем обернулась миссия русских привидений! А без миссии никак нельзя. Без нее повествование о призраке будет выглядеть суеверным бредом, а не бредом клиническим, как у Коврина. Теперь внимание Чехова уделено, во-первых, легендам о больных девушках, слышащих пение ангелов, – по словам его брата, он находил в них «что-то мистическое, полное красивого романтизма», – а во-вторых, квазинаучным дискуссиям о миражах и «преломлениях лучей солнца через воздух» в качестве причины возникновения привидений. По воспоминаниям К.С. Станиславского, в своей ненаписанной пьесе Чехов планировал вывести на сцену тень или душу женщины, скончавшейся вдали от двух влюбленных в нее героев. Два приятеля и соперника наблюдают белый призрак, скользящий по снегу. Типично тургеневский финал…



    Сильные мира сего

    В тот день, говорит Господь, Я поражу всякого коня бешенством и всадника его безумием. (Зах. 12: 4).

    Изучая отечественные легенды о привидениях, мы будем придерживаться уже готовой классификации из книги об Англии, кроме особо оговоренных случаев. Начнем с правителей государства российского. Призраки древнерусских князей обитали рядом со своими легендарными могилами. Большая часть этих героев наподобие Ивана Гаденовича, Аники-воина или князя Святослава – персонажи не истории, а мифологии, как и английский король Артур. Народ не только чтил их могилы, но и опасался их. Неизвестно, от чего и когда погиб лежащий в земле богатырь, поэтому прохожие кидали на его могилу ветки и прутья, тем самым «закладывая» покойника.

    В английских легендах Артур играет роль спящего «короля под горой». Случайно наткнувшиеся на его могилу простолюдины берут оттуда сокровища, а иногда норовят утащить чудесный меч. На Руси сокровища стерегут зловещие личности – Стенька Разин, Кудеяр, не склонные ими делиться. На разницу с немецкими преданиями о спящем короле обратил внимание А.Н. Афанасьев. Если германские рыцари во главе с Фридрихом Барбароссой, проснувшись перед концом света, выступят на борьбу с враждебными ратями демонов и на помощь родной стране, то Разин опять начнет разбойничать и устроит кровавую бойню. Наш народ ближе к истине – не стоит доверять «помощникам» из мира духов!

    Чаще других князей являлись после смерти Борис и Глеб, убиенные своим братом Святополком. Прежде всего, они начали преследовать самого убийцу:

    «И всюду грозные бегут за ним убитых братьев тени» (К.Ф. Рылеев, «Святополк», 1821). Затем состоялось видение плывущих на ладье мучеников, столь же легендарное, как и Невская битва, которой оно предшествовало. Интересно сравнить с видением Пелгусия случившийся в 1800-х гг. визит в Московский Кремль покойных Минина и Пожарского. Освободители столицы, помолившись в Успенском соборе перед Казанской иконой, вскочили на коней и умчались в вихре, обещав на прощание поддержать своих земляков в грядущей битве с Бонапартом. Это событие широко обсуждалось в Москве, о нем даже сочла нужным упомянуть в дневнике англичанка Марта Вильмот, гостившая у княгини Е.Р. Дашковой.

    Бориса и Глеба видел один Пелгусий, а Минина с Пожарским – кремлевский сторож и соборный служка разом. Тем не менее явление первых угодило в житие Александра Невского и даже в учебники истории, а о визите последних быстро позабыли. Минина и Пожарского никто не канонизировал, а на дворе стояла эпоха Просвещения, чьи идеалы не были чужды и руководству русской религии.

    На фоне свидетельств о петербургских императорах инфернальная репутация Ивана Грозного кажется детским лепетом. Она сложилась в то время, когда русское общество вслед за Европой принялось воссылать проклятия тиранам. Б.М. Федоров создавал свой роман «Князь Курбский» начиная с 1825 г. В нем царя Ивана, зашедшего в дом умерщвленного им Владимира Старицкого, преследует «страшный мир призраков». Затем царь сам приходит к Курбскому в черной одежде инока с остроконечным посохом. Стуча посохом, он возвещает гробовым голосом: «Я пришел за тобой!» Лучше бы он молчал – осененный догадкой Курбский выхватывает у него посох и обращает в бегство мошенника в маске Грозного.

    В романе А.К. Толстого «Князь Серебряный» (1862) приход мертвецов не менее театрален. Они воют и кружатся около царя, а некий глас взывает под звуки труб: «Иване, Иване! На суд, на суд!» Ивану недостает трезвости Курбского. Его волосы встают дыбом (в романе Федорова они тоже так вставали, а еще глаза вращались, и борода взметалась вихрами). Он заклинает своих жертв повременить с завываниями до Страшного суда.

    Общение с настырными духами не прошло для царя даром. Он многому у них научился. Теперь он бродит по Соборной площади Кремля в отблесках кроваво-красного пламени и завывает по-волчьи у ограды Ивановского монастыря. Отсутствие посоха и растрепанная борода монастырского призрака выдают покаянный характер его визитов.

    Наверное, читателю известна печальная судьба останков Лже Дмитрия I. В мае 1606 г. его труп был погребен за Серпуховскими воротами, но вскоре грянули холода, уничтожившие посевы на полях, и тогда мертвое тело самозванца выкопали, сожгли и, смешав пепел с порохом, выстрелили из пушки в сторону Польши. По свидетельству У. Кокса, автора путеводителя по Российской империи, в народе говорили о пении, музыке и странных огнях на могиле Лже Дмитрия. Потому и состоялся исторический выстрел. Сведения Кокса заставляют вспомнить рассказ Светония о брошенном трупе Калигулы. Но если римляне, чтобы избавиться от привидений, зарыли труп поглубже, то русские не стали осквернять землю и сожгли чародея.

    Наш современник не питает доверия к народным средствам. В его представлении Лже Дмитрий до сих пор танцует и поет на кремлевской стене. В последний раз самозванца видели в августе 1991 г. накануне путча. По слухам, он пытался исполнить партию колдуна из балета «Лебединое озеро».

    Призрак царевны Софьи Алексеевны, изгнанный молитвами монахинь из стен Новодевичьего монастыря, избрал необычное место для визитов – подземный переход у станции метро «Охотный Ряд». По легенде, неподалеку был прорыт тайный ход, соединявший кремлевскую опочивальню Софьи с палатами ее фаворита князя В.В. Голицына. Бессердечные потомки засыпали тоннель, и теперь царевна вглядывается в лица прохожих в надежде узнать своего возлюбленного. Видимо, она, как и сотрудница из Дубровиц, слабовато разбирается в одеждах.

    Покончив с московскими правителями, перенесемся в Северную столицу. Исследователь здешних призраков Н.А. Синдаловский называет причину их появления в Петербурге – западные легенды, без труда прижившиеся в первом европейском городе России.

    Хотя городские привидения встречались и в допетровской Руси – тот же Лжедмитрий с его злополучной могилой, – но в полной мере европейскими (английскими, немецкими) по стилю суждено было стать именно духам петербургских императоров. Правда, самый известный из них – Медный всадник – сразу же ставит перед нами ряд вопросов. Подобного ему в Англии не было.

    Памятник работы французского скульптора Э.М. Фальконе внушал страх уже при его открытии в 1782 г. У очевидцев сложилось впечатление, что Петр сам «прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Кое-то из народа, точнее из старообрядцев (Библию знали только они), поговаривал о коне бледном из Апокалипсиса, схожем с бронзовой лошадью императора-антихриста. Участники духовного совещания вроде того, на котором был вынесен приговор Петербургу, решили, что Петр «не умер, как умирают все люди: он окаменел на коне». Наказание постигло его «за гордыню, что себя поставил выше Бога».

    Слухи об ожившем всаднике, который с легкой руки Пушкина был окрещен Медным, курсировали по Петербургу на протяжении всего XIX столетия. В 1812 г. конный Петр навестил императора Александра I во дворце на Каменном острове. Когда по двору зацокали копыта, Александр спустился вниз и получил нагоняй: «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию! Но пока я на месте, моему городу нечего опасаться». Сообразив вдруг, что в данный момент он не на месте, всадник быстро развернулся и ускакал. Покрасневший Александр поднялся в свой кабинет и, как ни в чем не бывало, занялся государственными делами.

    Нес отлучками ли всадника связаны злосчастные петербургские наводнения? Так думал Евгений, герой пушкинской поэмы «Медный всадник» (1833). Высказанная им в исступлении фраза в общем-то безобидна: «Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!..»  Революционер Дудкин из романа А. Белого «Петербург» (1912-1913) озабочен судьбами отечества не меньше старообрядцев: «С той чреватой поры, как примчался сюда металлический Всадник, как бросил коня на финляндский гранит – надвое разделилась Россия… Ты, Россия, как конь! В темноту, в пустоту занеслись два передних копыта; и крепко внедрились в гранитную почву – два задних». Сравнение с Россией придумал не Белый – впервые ее «вздернул на дыбы» пушкинский Всадник.

    Петру и впрямь лучше оставаться на месте, иначе вся Россия, которую он оседлал, помчится неизвестно куда. Но, увы, беспокойный дух так и норовит прокатиться. Приехал он и к Дудкину на дом, встал посреди порога, горя фосфором (!), наклонил «венчанную, позеленевшую голову», простер «тяжелую позеленевшую руку» и сказал гулко: «Здравствуй, сынок!» Далее я умолкаю – рыдания не позволяют описать свидание отца с сыном. Обратитесь к первоисточнику…

    Откуда же взялся в Петербурге живой памятник? Д.Л. Спивак видит в каменном Петре финноугорские корни. Священные камни, один из которых послужил постаментом для статуи, издревле почитались в окрестностях Старой Ладоги, а культ коня отправлялся на ладожском острове Коневец. Когда на острове был организован монастырь, его братия совершила молебен у местного алтарного камня, похожего на конский череп, чтобы изгнать из него бесов. Бесы обратились в воронов и улетели к Выборгскому берегу Финского залива, приземлившись в губе Чертова Лахта, а по другой версии – во Владимирскую (Чертову) бухту.

    Народная память перенесла древние верования на творение Фальконе. Сыграла роль и змея под копытами императорского коня, обеспечивающая памятнику устойчивость. Ее официальная трактовка полна неясностей. Вроде бы змея олицетворяла зависть, попираемую Петром, но Екатерина II осталась недовольна ею. Античные и средневековые конники попирали не змею, а человека, хотя пеших фигур, наступающих на аспида, было много (возглавлял их Христос).

    Некоторые из участников вышеупомянутого совещания сошлись во мнении о том, что змея остановила движение коня, помешав надменному всаднику прыгнуть. Если бы он прыгнул, Петербург точно провалился бы в тартарары, и мигом исполнились бы все пророчества. У Спивака по этому поводу возникла ассоциация с шаманом, отправляющимся в дикую скачку по пространствам «нижнего мира» (Петр), и его «духом-помощником» (змея), в нужный момент превращающимся в коня.

    Воспоминания о языческих обрядах, возможно, повлияли на народную фантазию, но поездки всадника по городу они не объясняют. Сон об Александре I привиделся некоему майору, озабоченному предполагаемой эвакуацией памятника. Пушкин же, скорее всего, руководствовался европейским, хотя и не английским источником, как он это сделал в другом произведении о живой статуе – «Каменном госте» (1830).

    Сюжет об оживающем монументе был изучен Р.Г. Назировым. Античные статуи приходили в движение либо по воле богов (Галатея), либо по собственному произволу (культовые статуи). Наш старый знакомый Лукиан спародировал такие случаи, рассказав о медной статуе коринфского полководца Пелиха. К ее подножию исцеленные больные клали золотые и серебряные монеты, а когда один воришка попытался их украсть, статуя жестоко его покарала. Схожие представления существовали у киевских язычников с их одушевленным идолом Перуном, но они были изжиты в православии, которое, в отличие от католичества, крайне негативно относилось к культу статуй. Свойства живых статуй были перенесены на иконы, мироточащие, плачущие и даже передвигающиеся с места на место (не этим ли вызван избыток живых портретов в русской мистике?).

    Между тем в готической Европе широко распространились легенды о статуях Девы Марии, оказывающих покровительство своим почитателям. Богоматерь опускается на колени и выпрашивает у Сына прощения для рыцаря, вытирает пот со лба кающегося жонглера, спасает угодившего Ей художника от падения, учит клирика новому гимну в Ее честь и т.д. В XVI в. к Богоматери присоединились статуи и надгробные памятники.

    Вопреки протестам образованных придворных о призраке Петра в его классическом виде заговорили очень рано. Первой с ним столкнулась Екатерина I. Петр вырядился древним римлянином (при жизни за ним такое не водилось) и увлек свою вдову под облака. Из Тургенева мы знаем, что с облаков открывается будущее. Вот и Екатерина наблюдала «своих детей» (дочерей?) среди толпы разноплеменных народов. Народы шумят и спорят, из чего проснувшаяся государыня заключает: «По моей смерти в государстве будут смуты». Впоследствии Петр встретился с великим князем Павлом. И ему недовольный потомками призрак напророчил близкую кончину (подробнее в разделе «Предвестия»).

    Налицо сходство судеб английского короля Эдуарда II и российского императора Петра III. Несчастный Петр, умерщвленный по приказу своей жены, тоже обрел вторую жизнь после смерти. Молва, не поверившая в официальное заключение о кончине императора «от геморроидальных колик», отправила его колесить по свету в образах Емельяна Пугачева и Кондратия Селиванова, основателя секты скопцов. Последнее особенно удивительно, если учесть прижизненные вкусы Петра III. Эдуард ежегодно кричит в замке Беркли, хранящем тайну его убийства. Петр же объявляется в Ропше (месте своей смерти) и в Ораниенбауме. Но ведет он себя тихо, переставляя с места на место предметы своего обмундирования – шпагу, ботфорты и т.д.

    Судьбы коварных жен – Изабеллы Французской и Екатерины II – сильно разнятся ввиду объективных исторических условий (салическое престолонаследие в Англии). Поэтому дух Изабеллы мается в замке Райзинг, где она жила после изгнания, а Екатерина неожиданно сошлась с законным мужем в Ораниенбауме. Ее призрак приходит сюда навестить свой любимый Китайский дворец.

    Остальные русские императрицы не были замечены после смерти, хотя сами они при жизни видели призраков, о чем будет рассказано в разделе «Предвестия». Паранормальная активность наблюдалась лишь в бывших путевых дворцах. На развалинах дворца в Братовщине на подмосковной дороге в Троице-Сергиеву лавру, где часто останавливалась Елизавета Петровна, в первой половине XIX в. видели яркое свечение, а по аллеям запущенного дворцового сада бесшумно скользили призрачные хороводы.

    Недавно в Тверском дворце, предназначавшемся для отдыха членов императорской семьи по пути из Петербурга в Москву, был дважды замечен высокий и статный мужчина в военной форме с эполетами и шпагой. В обоих случаях жители Твери (женщина, группа подростков) обозвали призрак «мужиком» – словом, любимым всеми высококультурными россиянами, – и он удалился обескураженный.

    Мистические идеи, пропитавшие жизнь Павла I, благоприятствовали ее продлению за гробом. Множество знамений, отмеченных не одним Павлом, сопровождали строительство Михайловского (Инженерного) замка. Исполнив роль заговорщицкой ловушки для императора, замок не отпустил его и после смерти. Человек низкого роста, в треуголке и ботфортах являлся рабочим, реставрировавшим здание для передачи его Инженерному училищу, и грозил им кулаком. Сей жест поспособствовал ускорению ремонтных работ.

    Император остался доволен обустройством покинутого замка и вскоре радостно приветствовал его новых жильцов – юнкеров. Один из них отрапортовал в ответ, после чего бессовестно грохнулся в обморок. С тех пор Павел больше не вырастает перед носом у людей. Он лишь скрипит паркетом, стучит дверями и хлопает ставнями – скверная привычка, присущая и английским привидениям. Посетители нынешнего музея слышали, как он играет на флажолете (старинной флейте). Только бы они не называли его мужиком! Специально выработанная форма обращения к призраку звучит так: «Добрый день, ваше величество».

    Другое место пребывания духа Павла I – Гатчинский дворец. Николай II в бытность наследником трона мечтал встретить в Гатчине призрак своего прапрадеда. Но юному цесаревичу не повезло. Зато Павла увидел… товарищ Заяц, комиссар Гатчинского дворца в 1918 г., герой рассказа А.И. Куприна «Гатчинский призрак». Товарищ Заяц, «аптекарский ученик по образованию и коммунист по партийной принадлежности» (напрашивается третья характеристика, которую автор опустил), опознает императора по его сходству с памятником. Привидение вступает в беседу с комиссаром, ради которой и писался рассказ, вспоминая о собственном царствовании, скорбя об ожесточении сердец и осуждая революционный террор. Заяц покорно слушает, вздыхает и пускает слезу. На прощание призрак благословляет его и тает в утреннем свете.

    Сведения об императорах XIX столетия довольно противоречивы. Скажем, молчаливый призрак, шествующий по коридорам Зимнего дворца, может оказаться и Николаем I с его солдатской выправкой, и Николаем II с его суицидальными наклоностями. Во втором случае мы уже вступаем в агиографическую сферу. Покойный Николай Павлович приходил в гости к митрополиту Платону (Городецкому), но не успел ничего сказать, поскольку владыка запутался в тонкостях этикета: «Невольно возник в душе моей вопрос: встать ли мне и поклониться? Но как кланяться привидению? А с другой стороны, как не поклониться царю?»



    Жертвы

    Из уже сказанного о народных привидениях можно заключить, что к жертвам у нас относились не так сочувственно, как в Англии.

    Отчасти тому виной наши документальные источники, полные темных мест, на разные голоса трактуемых историками. Неизвестно, от чего и когда умер какой-нибудь исторический деятель, не говоря уже о тех, чьи имена не сохранились. В народе же всякая сомнительная смерть вызывала настороженное отношение к покойнику. Русский крестьянин предпочитал перестраховаться. Поэтому среди древних призраков много уродливых трупов с отрубленными головами и искалеченными телами, но мало без вины пострадавших и жертв несчастной любви. О последних заговорили лишь в XIX столетии, а революционная бойня скорректировала взгляд на казненных и умученных. Они стали являться с золотыми венцами на головах, и многие затем перешли в разряд самоубийц псевдомучеников российских.

    К настоящему времени фактически отмерла традиция преследования жертвами своих убийц и мучителей. Привидения не могут отыскать их в перенаселенных городах и в подвергшихся нашествию туристов памятниках архитектуры. Между тем традиция эта оставила след в русской литературе XIX в. Помимо Ивана

    Грозного, духи убитых донимали одного из пушкинских разбойников («Братья разбойники», 1822). Они грозили ему перстом, собравшись толпой, возглавляемой зарезанным стариком. Борису Годунову мерещились кровавые мальчики («Борис Годунов», 1825).

    Из позднейших загробных мстителей можно отметить «умертвий» выморочного рода, выползающих из углов дома Порфирия Головлева (М.Е. Салтыков-Щедрин, «Господа Головлевы», 1875-1880). Щедринские «хмельные, блудные, измученные, истекающие кровью» призраки будоражили сознание не дворян, а либеральных проповедников, в чем мы имели возможность убедиться.



    Разрушенные кладбища

    В Москве больше всего легенд связано с Братским кладбищем, открытым в 1915 г. для погребения жертв Первой мировой войны. В революционные годы на кладбище производились массовые расстрелы, а в 1932 г. его полностью ликвидировали. На солдатских могилах разбили парк с детскими площадками и скамейками, а взамен разрушенной преображенской храме соорудили кинотеатр «Ленинград».

    Паранормальные явления наблюдаются не столько на территории парка, сколько под землей – на станции метро «Сокол», построенной через шесть лет после сноса кладбища. За спиной у машинистов околачивается фигура в длинной серой шинели, а на путях и перроне закрытой станции витают духи с гноящимися ранами. Днем они испаряются, чтобы не умереть вторично под лавиной, вливающейся в двери метрополитена.

    «У метро у Сокола дочка мать укокала», – пелось в советской частушке. Увы, репутация «Сокола» не улучшилась после того, как вновь заработал местный языческий храм всех святых. После Великой Отечественной войны якобы прозревший вождь даровал свою милость пяти закрытым московским храмам, в их числе Всехсвятскому. В 1960-х и 1970-х годах его приход был самым многочисленным в столице.

    Петербургский вариант кладбища-фантома – Московский парк Победы в южной части Московского проспекта (зачем Петербургу столько московских названий?). До революции кладбища здесь не было. Массовые захоронения осуществлялись в блокадные годы, когда вовсю дымил кирпично-пемзовый завод, в чьих печах было сожжено, по разным подсчетам, от 100 до 600 тысяч умерших ленинградцев. По окончании войны ленинградские власти организовали на месте завода не мемориал, а парк с аллеями, чьи посетители до сих пор чувствуют себя не в своей тарелке.

    Поскольку наши монастыри просуществовали дольше английских, они дожили до того времени, когда в них стали погребать известных горожан, дворян и купцов. Одно из крупнейших кладбищ Самары принадлежало Никольскому монастырю, от которого уцелели лишь главные ворота. Кладбище функционировало с 1863 по 1925 г., а потом его разорили, выбросив надгробия на соседнюю помойку, и возвели на могилах школьную спортивную площадку. Детки резвятся прямо на костях предков, чьи бледные силуэты витают поблизости.

    Самый кощунственный снос кладбища в Казани произошел не в Богородицком, а в Кизическом монастыре. Обширный погост, чьи первые захоронения относятся к чумным годам конца XVII в., был окончательно уничтожен в 1964 г. в рамках подготовки к визиту Хрущева в Казань. Кладбищенскую территорию занимают парк Дома культуры химиков, сосновая роща и жилые дома по улице Декабристов. Атмосфера в парке нехорошая – многие теряют сознание и чувствуют головную боль, но это еще не повод для сочинения глупых баек о каком-то скелете, подстерегающем в дупле несовершеннолетних девочек.

    Вообще с разоренными кладбищами случилась та же история, что и с расстрелами. Если кладбищ нет, их надо выдумать. Ярчайший пример – реальные и мифические кладбища Иркутска.

    Все началось с призраков. В здании Областного суда (улица Пролетарская, 10) регулярно слышались шепот и смех, а однажды невидимка погнался за пришедшим в суд мужчиной. Тот махал на него руками, крестился и кричал: «Чур меня!» Преследователь плюнул с досады и отступил. А вскоре рабочие, копавшиеся в подвале, извлекли из-под земли кость. О призраках они ничего не знали и потому скормили кость собаке. На другой день было найдено еще три кости, потом еще шесть. Собака чуть не подавилась, и рабочие срочно обратились в милицию. Уцелевшие кости были изъяты и признаны человеческими. Тогда-то и вспомнили, что дом, где расположен суд, построен в 1880-х годах сразу после крупного пожара, спалившего десятки кварталов Иркутска. Наверняка на месте дома находилось кладбище.

    На самом деле двухэтажный особняк купцов Трапезниковых был возведен в 1814-1823 гг., а после пожара 1879 г. его восстановили и надстроили еще одним этажом. Но не надо отчаиваться! Кости могли принадлежать жертвам Гражданской войны или репрессий. А может, кто-нибудь из Трапезниковых придушил компаньона или любовницу? Да и суд нельзя сбрасывать со счетов. Какие мрачные тайны хранят его архивы?

    Несколько привидений обитает в здании иркутского филиала «Микрохирургии глаза» (улица Лермонтова, 337), возведенном в 1986 г. на месте старого кладбища. В подвале, где помещается архив, поселился невидимый дух, обожающий пугать работниц регистратуры. Девушки, стараясь прогнать страх, бодро разговаривают сами с собой, что отнюдь не способствует оздоровлению атмосферы здания. Проходящие курс лечения дети тоже замечают призраков. Один мальчик жаловался на дяденьку, который ночью дул ему в ухо. Медсестра утешила ребенка: «Это доктор пришел сказать, что тебя скоро выпишут». Доктор, однако, сделал выговор находчивой девушке.

    Медсестра по имени Эльвира, решив перекусить, зашла в пустой зал операционного блока и увидела девочку, тянущуюся рукой к вазе с печеньем. Эльвира гневно вскрикнула, и девочка превратилась в седого старика. Он удалился, показав медсестре кулак. Духам тесновато в здании филиала, и они разбредаются по всему городу вместе с сотрудниками. Но самые медлительные из них не поспевают за бойкими медсестрами. Так, медсестра Юлия, проснувшись дома в своей кровати, узрела на тумбочке мужскую голову. Девушка решила не дожидаться оставшихся частей тела и мигом набрала 02. Злобно скрипнув зубами, голова испарилась. Возможно, в доме Юлии пытался материализоваться обитатель архива.

    В построенном в 1996 г. госпитале для ветеранов войн в микрорайоне Юбилейный невидимка снимал телефонную трубку и катался на раздаточном столике по коридору. Изумленный персонал наблюдал, как дверца холодильника распахнулась сама собой, а через минуту захлопнулась. Украденные продукты не пошли невидимке впрок. Вечером он ворвался в урологическую палату с ревом: «У-у-у!» «Это ветер!» – успокаивали медсестры пациентов, но те лишь печально вздыхали. В полночь возле уха охранника, лежащего на диване, кто-то застонал и зашуршал бумагой. По комнате пронесся сквозняк, сверкнула молния. Подняв голову, охранник увидел смятые газеты, валяющиеся на полу. По заключению специалистов, призрак забрался в госпиталь из осушенного болота.

    Мертвецы с приходских кладбищ посещают жилые дома, стоящие на месте разрушенных храмов. К примеру, жильцы пятиэтажного дома в Калуге (улица Ленина, 100), возведенного в 1937 г. на месте древней храма Михаила Архангела, ежегодно в октябре испытывают необъяснимое чувство страха и видят фигуры в черном облачении. А вот слухи о замогильном холоде, вызываемом призраками, как потом выяснилось, распускали местные коммунальщики, тормозящие начало отопительного сезона.



    Бедные дети

    Священник А.Н. Соболев, пытаясь облагородить поверья о детях, напоминал о чистых прозрачных фигурках – детках или карликах, чей образ принимают души, выходящие из уст покойников, улетающие на небо или возносимые туда ангелами. Умершие дети из журнальных статеек озарялись светом, превосходящим стократ сияние близких друзей, любимых жен и воспаряющих в небеса матерей.

    Малолетний сын одной знатной женщины перед смертью постарался обезопасить себя от общества лембоев и кикимор. По просьбе умирающего мать умыла его, одела в чистое белье, дала в одну руку образок, а в другую – горящую свечку. Меры подействовали. Призрак явился к матери, испуская лучезарный свет, заверил ее, что ему «там хорошо», и предостерег от ненужных прикосновений: «Мама, ты меня не трогай, меня нельзя трогать». В рассказ неожиданно просочилась фольклорная черточка. В один из визитов призрак заявил матери, что «Оля лишняя», и забрал свою годовалую сестру.

    Интересна советская вариация темы некрещеного младенца. Естественно, о таинстве речь не заходит. Семилетнего мальчика, погребенного на Арском кладбище в Казани, лишили имени на могильной плите. Жившей в крепостную эпоху вдове не хватило денег на надпись, и она скончалась от горя и голода прямо на могиле сына. Привидение ребенка умоляет выбить имя, но теперь его, конечно, никто не вспомнит. По логике рассказчиков потусторонняя активность должна наблюдаться вблизи безымянных могил. Тогда бы призраки заполонили русские кладбища. А успокоить их невозможно. Попробуй-ка угадать имя! Тот же, кто «крестит» покойника, вправе выбрать любое имя. Но где гарантия правильности самого таинства? Это же не долотом по плите постучать!

    В окрестностях Волгограда объявляется голый мальчик Семен из разряда «холодных» призраков. При жизни на него обрушились вселенские несчастья: мать выгнала из теплого дома в Крыму, в своих голодных скитаниях он добрел до Царицына, и в здешнем лесу его загрызли волки. Однако подтекст у легенды не социальный, а морализаторский. Семен был непослушным ребенком и к тому же пристрастился к воровству, поэтому «высшие силы» (понимай как хочешь) назначили ему наказание.

    Мертворожденные дети в народных преданиях учтены. А куда девать нерожденных? Понятно, что в деревнях с жертвами аборта было негусто, но города должны были восполнить пробел! И они его восполнили, правда, лишь в советское время. Героинями этих историй стали прежде всего монахини. Расскажу для примера две саратовские легенды.

    Обиталищем убитых в утробе детей является заброшенный дом собраний мормонов (улица Горького, 65). Его строительство началось в 2001 г. и было приостановлено через три года в связи с протестами саратовцев, изрекавших проклятия ЦРУ и едва не свергнувших с пьедестала памятник Н.Г. Чернышевскому. Однако мормоны надежды не теряют и, чтобы сохранить за собой здание, распространяют о нем зловещие слухи. Жители города клюнули на них, и теперь духовно одаренным гражданам слышатся в недостроенном доме крики нерожденных детей и плач женщин, не познавших радостей материнства. Был выдуман не только монастырь, стоявший на этом месте до революции, но и дежурная повитуха, обслуживавшая монахинь. Будем ждать возвращения сектантов – кто-то должен изобличить православные изуверства!

    В поселке Юбилейном есть так называемый Монахов пруд. Обычно в таких прудах большевики топили монахов, но жители поселка придумали альтернативный вариант: на дне пруда лежат не монахи, а их жертвы, точнее жертвы монахинь – загубленные младенцы. В какой обители подвизались преступные сестры, легенда не уточняет. Возможно, к прославленному пруду съезжались монахини со всей Саратовской губернии.


    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10                         














    Категория: ПРИВИДЕНИЯ | Добавил: admin (15.01.2017)
    Просмотров: 16 | Рейтинг: 5.0/1