Главная
МЕНЮ САЙТА
КАТЕГОРИИ РАЗДЕЛА
БИБЛЕЙСКИЕ ПРОРОКИ [20]
БИБЛЕЙСКИЙ ИЗРАИЛЬ [20]
ИУДЕЙСКИЕ ДРЕВНОСТИ [15]
ИСТОРИИ ВЕТХОГО ЗАВЕТА [15]
ТОЛКОВАНИЯ ПРОРОКОВ [250]
ЗОЛОТАЯ ЧАША СЕМИРАМИДЫ [50]
ВЕЛИКИЙ НАВУХОДОНОСОР [30]
ЦАРЬ НАВУХОДОНОСОР [20]
ЛЕГЕНДАРНЫЙ ВАВИЛОН [20]
ВАВИЛОН. РАСЦВЕТ И ГИБЕЛЬ [20]
БИБЛИЯ
ПОИСК ПО САЙТУ
СТРАНИЦА В СОЦСЕТИ
ПЕРЕВОДЧИК
ГРУППА СТАТИСТИКИ
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
ДРУЗЬЯ САЙТА
  • Вперёд в Прошлое
  • Последний Зов

  • СТАТИСТИКА

    Главная » Статьи » 1. ВАВИЛОНСКИЙ ПЛЕН » ЗОЛОТАЯ ЧАША СЕМИРАМИДЫ

    Золотая чаша Семирамиды. 29
    Осушив кубок, Сарсехим добродушно отметил – какой скверный человек, этот купчишка! 

    Затем разум взял свое. До утра изводил вопросом – не жалко ли Сарсехиму несчастную, ведь в океан страданий, в котором она барахталась, ты добавил весомую каплю. Кто тянул тебя за язык, урод? Зачем подарил надежду, зачем обещал, что в Калахе оставит ее при себе. 


    Утром, испугавшись, что придется еще одну ночь провести в обнимку с проснувшейся совестью, он отправился по невольничьим рынкам, чтобы выкупить женщину и отпустить ее на волю. Пусть идет куда хочет, только бы подальше от него. Ему достаточно теплого одеяла и кувшина доброго вина.

    К полудню Сарсехим обошел все рынки, но нигде не нашел доставившего его в Калах купца. Куда он мог запропаститься? Видно, решил держаться подальше от Сарсехима, который вполне мог донести на него в царскую канцелярию. Потом никаких денег не хватит расплатиться.

    На последней площадке возле Воловьих ворот, уже смирившись с тем, что ему не найти несчастную, он, скользнув взглядом по толпе рабынь, заметил женщину, которая показалась ему знакомой. Евнух сменил место, притиснулся поближе к помосту, на который по очереди выводили женщин.

    Здесь их заставляли прилюдно раздеваться и демонстрировать прелести. Желавшие купить имели право ощупать товар, проверить зубы, детородный орган, груди. Если покупателя не устраивала цена, он брал платок в правую руку – так и торговался, помогая себе жестами. Когда же перекладывал платок в левую руку, они с продавцом били по рукам, и счастливчик уводил товар с собой.

    Молоденьких и симпатичных ощупали быстро, когда же пришел черед пожилых и мужиковатых, торговля пошла со скрипом. Спорили за каждый сикль, ведь одно дело взять в дом наложницу, другое – работницу. Эта должна уметь что-то делать, а на ощупь это не проверишь. Словам работорговцев доверять приходилось с опаской.

    В последнюю очередь за бесценок пошли самые никчемные, и в этой толпе полностью обнаженных уродин и калек Сарсехим обнаружил Гулу.

    Сердце у него упало. Он тихо, стараясь остаться незамеченным, выбрался из толпы и преследуемый застрявшим в памяти видом исполосованного, с чуть зажившими рубцами, худого, с огромными высохшими грудями тела, поспешил в сторону постоялого двора.

    Никакой, даже самый въедливый, самый совестливый разум, не смог бы заставить его приобрести эту ведьму, пусть даже и прошедшую огонь и воды, пусть даже превратившуюся в искалеченное животное, пусть даже наказанную сверх всякой меры. 

    Пусть даже за бесценок! Он знал, с кем имеет дело, и тратить деньги на то, чтобы вернуть в мир живых воспитанницу Эрешкигаль, было неслыханным безрассудством. Нет, нет и нет, поспешая прочь, уговаривал он себя. Спасти демоницу, значит, потерять остатки разума.

    Все равно, жалость брала свое. Он помнил Гулу младенцем – ему приходилось помогать повитухам принимать роды у Амти-бабы. Он помнил ее маленькой, нарядно одетой девочкой – она была прелестна, как маленькая кукла, которой впору играть отпрыскам богов.

    Он помнил ее вступающей в зрелость девицей – в те незабвенные дни Гула даже у евнухов вызывала вожделение и смертные муки от сознания невозможности обладать такой красотой. Он вспомнил, как она появилась в Дамаске, вспомнил хмыканье Бен-Хадада…

    Зачем упрекать великого царя в слепоте и похоти?! Какой мужчина на его месте удержался бы от хмыканья! Евнух вспомнил раскинувшуюся на царском ложе полуобнаженную красавицу – Гуле всегда было плевать на евнухов, а его, Сарсехима, она вообще за человека не считала.

    В ней было все, что способно приковать взгляд мужчины. Любая часть ее тела, которую она намеренно оголяла, вызывала неудержимый прилив желания, и, если Буря и Ардис удивлялись, как воины смогли позабыть присягу и изменить великому царю ради какой-то «шлюхи», для Сарсехима в этом не было тайны.

    Далее вспоминать было невозможно.

    Немыслимо!

    Легче повеситься, чем вернуться к тем бредовым снам, которые допекали его в молодости, когда в качестве младшего евнуха ему приходилось прислуживать гаремным дамам в бане и возле бассейна.

    Это была пытка, впрочем, недолгая и рассудочная, но от этого она не становилась менее пыткой. Черед соблазнительных снов пришел, когда у Гулы начались месячные. Как-то она почувствовала недомогание, и Сарсехиму приказали изучить ее девственное лоно. Заглянув туда, он едва не лишился разума, наградившего его мыслью, что было бы великой удачей прогуляться по этой темной, кроваво освещенной пещере.

    То, что он увидел, являлось именно запечатанной колдовским проклятьем пещерой, заманивающей, внушающей неодолимую похоть. Это у дерзкой скифянки был сосудик! Это он первый в насмешку окрестил Шаммурамат «дырявой чашкой», потому что дикарка, впадая в ярость, писалась.

    Шаммурамат страшно возмущалась и на всякого, кто позволял себе назвать или оскорбить ее этим гнусным прозвищем, бросалась с кулаками. С ней предпочитали не связываться. Его товарищам из евнухов, в большинстве своем грубым мужланам, приученным своим уродством ко всяким гадостям и постыдному обращению с женщинами, было достаточно издевательств над впавшими в немилость наложницами.

    Куда они только не совали руки! Об этом не хотелось вспоминать.

    С Гулой было другое. Он почему-то сразу и напрочь уверился, что именно в ее аккуратной и пахучей пещере таилась великая тайна, которая способна вернуть ему, несчастному уроду, естественное мужское состояние. Вернуть жажду любви, удовольствия, возникающие при трении тела о тело.


    Вернуть жажду поцелуев, которыми он был готов осыпать толстушку и, прежде всего, ее лоно. Проникнуть туда языком, поводить там и, наконец, испить живительную влагу женского тела – вот чего ему безумно хотелось.

    Эта мечта преследовала его с полгода. В ту пору он впервые взял в руки остро заточенную палочку, начал карябать что-то на сырой глиняной табличке.


    Только жить я начал – прошло мое время!

    Куда ни гляну – злое да злое!

    Растут невзгоды – а истины нету!

    Воззвал я к богу – лик отвернул он,

    Взмолился богине – главы не склонила.

    Жрец-прорицатель – не сказал о грядущем,

    Вещун волхованьем – не выяснил правды…

    Ясновидца спросил – и он не понял.

    Обряд заклинателя – не отвел моей кары.


    Что за дела творятся в мире!

    Я в грядущем вижу гоненья и смуты!


    Как тот, кто молитвой – не славит бога,

    В трапезы час – не чтит богиню,

    Не склоняется ниц – не бьет поклоны,

    Чьи уста забыли – мольбы и молитвы…

    Кто беспечно забыл – своего господина,

    Бездумно клялся – святою клятвой –

    Так и я ниспровергнут!…


    Я не умер еще, – а уже оплакан!

    Вся страна восклицает: – «Погиб он, горе!»

    Враг мой слышит – светлеет ликом,

    Ненавистница слышит – ликует сердцем!


    Угасает день для всех моих близких,

    Для друзей моих закатилось их солнце!


    Эта табличка попалась на глаза Мардук-Закиру-шуми, и с тех пор царь приблизил к себе молоденького Сарсехима.

    Закир тоже увлекался поэзией, особенно деяниями древних героев. Так началась карьера евнуха, ведь именно Сарсехим утешил правителя Вавилона лукавым советом – о, царственный, время Гильгамешей, Атрахасисов и Этан прошло, теперь героическими подвигами, оберегающими мир живых от посягательств мира мертвых, можно считать заламывание рук с мольбой о пощаде и своевременное ползанье на коленях.


    Таковы нынешние времена, таковы современные нравы! Последний тезис евнух объяснил наглядным примером: я, о, могущественный, ползаю перед тобой, ты – перед извергом Салманасаром.

    Стихи, вернее, нестерпимая тоска по написанным когда-то строчкам, принудили евнуха остановиться. Он постоял, потоптался на месте, затем принялся рыскать вперед-назад, пока, не в силах справиться с укусами памяти, не потащился в сторону Воловьих ворот. 

    Старался помедленнее переставлять ноги и со слезами на глазах утешал себя – может, денег не хватит, – но и эта надежда рухнула, когда он увидал опустившую голову Гулу и еще двух ее товарок, одна из которых была едва ли не столетняя старуха. Этих никто не купил, так что хочешь не хочешь, съязвил он про себя, а выкладывай денежки.

    Евнух полез в потайной карман за кошельком, в этот момент чьи-то сильные руки грубо обхватили его, поволокли куда-то в сторону. Там накрыли с головой чем-то пропахшим ослиной мочой и сунули в повозку.

    Страха не было, но и запах мочи радости не прибавил.

    Везли недолго и, судя по стуку колес, по городским, мощенным улицам. Наконец повозка остановилась. Его также бесцеремонно вытащил из кузова, обнажили голову. Вокруг высились громадные стены, замыкавшие просторный двор.

    По стенам расхаживали часовые, внизу, у подножья, хозяйственные строения. Двор был царский, у Сарсехима на этот счет глаз был наметанный. Значит, его доставили в цитадель, возвышавшуюся над городом на насыпном основании и отличавшуюся от городских построек особенно циклопическими размерами. 

    Здесь, в цитадели, как и повсюду в Ассирии, царствовали гигантские объемы, ограниченные внушительными прямыми углами. Единственным украшением служили фестоны крепостных зубцов, арочные проходы, а также длинные барельефы и статуи священных быков о пяти ногах.

    Еще в Вавилоне знатоки убеждали Сарсехима, что только так можно передать ощущение движения, ведь небесные быки никогда не стоят на месте. Взгляни на них, твердили они, с любой стороны, и ты убедишься – шеду шагают. Евнух и так и этак рассматривал священных быков и видел только частокол ног. Может, потому, что для него было куда важнее знать, куда они направляются? Кого собираются поднять на рога?

    Сейчас, правда, было не до отвлеченных вопросов. С той же бесцеремонностью его поволокли к боковому входу. Там, уже более вежливо, повели длинным, освещенным факелами коридором, упершимся в окованную красной медью дверью. Как только шагающий впереди воин приблизился к двери, она распахнулась.

    Сарсехима втолкнули внутрь.

    Менее всего он ожидал оказаться в спальне, но это была именно спальня, и с этим ничего не поделаешь.

    В комнате стоял полумрак, зыбкий свет дарили несколько, заправленных очищенной нафтой светильников. Посреди располагалось широкое ложе, прозрачные занавеси были подняты. На ложе нежилась красавица. По ее позе трудно было признать ее нуждающейся в услугах лекаря, скорее, она устала от бесчисленных любовных мук.

    Но где источник ее мук?

    Он появился не сразу. Сначала из-за перегородки послышалась мурлыкающий мотивчик и, наконец, к евнуху вышел Шурдан.

    Улыбнулся, поприветствовал евнуха, затем, повернувшись к красотке, прикрикнул – брысь! – и, по-дружески обняв гостя за плечи, повел в другую, выходившую на балкон и залитую дневным светом комнату.

    – Рад видеть тебя в добром здравии. С какой целью шляешься по столице? – поинтересовался наследник.

    – Это длинная история, – отозвался евнух.

    – Ничего, я послушаю. Твои рассказы всегда интересны, как, впрочем, сказки старого дурака Ишпакая.

    – Кто он такой? – спросил Сарсехим, подхватив предложенную царевичем манеру вольнолюбивой, без почитания чинов беседы.

    – Это умник из твоей породы. Он прислуживает Шами в Ашшуре, рассказывает на ночь сказки. Теперь наша святыня – кладезь сказок, но об этом после. Итак?

    Поэму о своих похождениях Сарсехим начал с рассказа о безвременной кончине Бен-Хадада, о происках Хазаила, о встрече с Партатуи-Бурей. Затем поведал о том, как ему удалось передать скифу обстоятельное письмо, в котором описывались подробности смерти царя. Это письмо привело его в зиндан, где он ожидал исполнения смертного приговора.

    Спасся чудом.

    О страданиях в пустыне, о новой встрече с Бурей поведал кратко, только факты, отметив, что Буря, должно быть, пошел в гору. О случившемся перевороте в голове – или, если угодно – в душе, предусмотрительно умолчал. Такие подробности вряд ли способны заинтересовать наследника престола. Чем больше говорил, тем отчетливее ощущал тревогу – Шурдан ни разу не перебил его. Подпиливал пилочкой ногти и слушал.


    Закончил поэму Сарсехим прибытием в Калах – решил перед отбытием в Вавилон поближе познакомиться с великим городом, ведь напуганный купец ссудил его достаточным количеством серебра…

    В этот момент наследник перебил его.

    – Купца мы отыщем, в этом я не вижу трудностей. Все остальное проверим, но ты не упомянул о главном – твой маршрут по столице вызвал у моих людей, мало сказать, недоумение. Ты изумил царских соглядатаев неподдельным интересом к оборонительным сооружениям столицы. Зачем ты осматривал ворота? Изучал, как они запираются?

    – У меня и в мыслях не было, господин!.. – разволновался евнух.

    – Что же было у тебя в мыслях, Сарсехим? Согласись, чужестранец, побывавший возле Воловьих ворот, затем направившийся к центру города, вдруг резко поворачивает и быстро возвращается на прежнее место, будто он что-то не доглядел. Чтобы отвлечь внимание, ты потоптался возле невольничьего рынка, где к тому времени уже закончились торги и покупать-то уже было нечего, разве что столетнюю старуху или немощную хромоножку. Объяснись.

    Сарсехим сделал понимающую физиономию.

    – Твои люди, по-видимому, не пропускают ни одного базара, где торгуют спелыми ягодками.

    – Естественно, – пожал плечами Шурдан, – ведь я должен знать, что творится в городе и чем могут побаловать меня заезжие купцы. Но ты не ответил на мой вопрос.

    – Ты сам, о, проницательный из проницательнейших, ответил на него.

    – Каким же это образом? – удивился Шурдан.

    – Я рассматривал хромоножку.

    – Что же в ней такого интересного?

    – Это Гула, сиятельный из самых сиятельнейших…

    – Ах, оставь титулы. Меня уже достали ими. Называй меня запросто – светоч мира.

    – Как? Уже?!

    – Нет, но скоро, а пока можешь обращаться ко мне «господин». Кто такая Гула?

    – Дочь Мардук-Закир-шуми, выданная замуж за царевича Дамаска Ахиру.

    Царевич вздыбил брови.

    – Ты в своем уме?! Ну-ка, расскажи подробней.

    Как бы ни хотелось Сарсехиму замять эту тему, выхода не было. Провести Шурдана, тем более, отделаться от него пустыми объяснениями, не удастся. Пришлось поведать о замке в горах – логове ненасытной дочери Эрешкигаль, о том, что случилось с Нинуртой и Шаммурамат и как ему удалось сохранить плод. Закончил тем, что мимоходом признал вину.

    – Господин, я не сумел выполнить твое задание. Неодолимые препятствия помешали мне. К тому моменту, как я прибыл в Дамаск, Гула успела скрыться с младенцем в горном замке.

    – Я подозревал что-то в этом роде. Недаром ты тянул время в Вавилоне, за это тебе еще придется ответить, но сейчас важно другое. Ты твердо уверен, что это Гула?

    Сарсехим позволил себе обидеться.

    – Я знал ее с младенчества.

    – Ты утверждаешь, что это по ее наущению сирийские негодники пытались овладеть скифянкой?

    – Вне всякого сомнения, господин.

    – И она же, пылая ненавистью, приказала похитить Нинурту?

    – Я бы позволил себе поправку. Не ненавистью, но завистью.

    – Это не меняет сути. Как же Хазаил не побоялся продать в рабство вавилонскую принцессу?

    – Он боится ее больше, чем твоего венценосного отца.


    Шурдан изломил бровь.

    – Разве так бывает, Сарсехим? Разве кого-то можно бояться больше, чем ассирийцев?

    – Бывает, господин.

    – А как насчет родства с Эрешкигаль, это разве не подтверждает, что она безумна?


    1 ... 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 ... 50               














    Категория: ЗОЛОТАЯ ЧАША СЕМИРАМИДЫ | Добавил: admin (09.02.2017)
    Просмотров: 137 | Рейтинг: 5.0/1